Гаженова гора

Гора получила название от деревни Гажановка, находившейся на этом месте в пятнадцатом веке. На вершине была священная роща удмуртов.
Через две с небольшим сотни лет исчезнет последний дом у подножья холма. А на противоположном берегу, у слияния рек Вятки и Чепцы, позже начнёт расти новый город.
Гаженову гору и Кирово-Чепецк разделяют около тринадцати километров по железнодорожному полотну, пролегшему через болота заречья.

Я верю, что результат думания зависит в том числе и от места, где ты находишься. Скажем, довольно абсурдно размышлять о вечном, находясь на работе. А вопрос у меня был.
В 9 вечера пятницы я шагал по шпалам от Каринторфа, заречного микрорайона города, к горе.

С музыкой веселее. Попробовал идти без света — интересно. Потом выключил музыку и зашагал в тишине. По дороге чуть не наступил на здоровенного рыжего кота — тот испугался больше моего. С такими экспериментами протопал до поворота к расселённому около двадцати лет назад посёлку.

Третий посёлок. Пятнадцать минут, чтобы достать из рюкзака штатив и фотоаппарат, сделать пару снимков.

Меня уверяли, что дальше будет только одна дорога, она выведет к пункту назначения, и оттуда уже не более получаса.

Через час с небольшим появилось смутное подозрение, что меня где-то надули. Вскоре его сменил шок: взгляду открылась беседка с зонтиком, как на детских площадках. Я снял наушники и выключил плеер: в лесу слышны лай собак и музыка.
Нафига я дотопал до Карино, это же лишних семь километров?
Устроил привал с костром, чаем и 50 мл коньяка. Поискал ответы на свои вопросы в огне.

На Гаженову гору я всё же вышел — когда на обратном пути память услужливо подсказала: «здесь должна быть развилка», мимо пересохшего по случаю засухи болотца. Фотографировать уже не хотелось.

Обратно шёл с удвоенной скоростью — фонарик выдавал неприятные признаки садящегося аккумулятора. Надеялся, что домашние уже спят.
Полпятого я сидел на мосту над Чепцой, пил чай с коньяком, свесив ноги над темной водой.

Подумать всё-таки удалось. Результат окажется неутешителен и принесёт ещё немало плохого.
Стоит ли он семи часов хода со средней скоростью 6 км\ч?
Пожалуй.

Бестия

Как только меня понесло прочь от Гаженовой горы, я понял две важные вещи: во-первых, двигаться надо быстрее; а во-вторых, в ближайшее время мне нужно повторить поход по дурным местам.
Решение, которое принималось в ту ночь, простое: положить ли конец другим чувствам? И был ответ: да. Для геноцида требуется сначала определить и увидеть своих врагов и собрать их в одном месте. Sine qua non истории.

Так появилась Бестия. Собирательный образ личных качеств и черт, мыслей и образов на скелете логических конструкций — всё то, что мне нравится в ней; всё, за что я её люблю. И быть бы ей просто плодом фантазий, если бы не прямые репликации с реальностью, если бы не образ, отточенный мыслью до осязаемости.
Не дай Бог повстречать Голема Майринка на ночных улицах Праги.

В первый раз я встретил Её ночью с 11 на 12 сентября, пробегая через Третий посёлок за Каринторфом. Проходя через пусть и брошенные, но прежде населенные пункты, лучше держать ухо востро — выключил музыку и фонарь. Оклик сзади и слева — знакомый и громкий голос. Невесомые льдинки адреналина прокатываются по венам, поворачиваю голову и различаю её силуэт на фоне покосившегося двухэтажного барака. Она смеётся, а я включаю фонарик и двигаю молочного цвета луч, но слишком медленно. Всё, что выхватывает свет, — какие-то камни у здания.
— Не делай этого, ты не хочешь.
Звук материализовался сзади. Разворачиваюсь на пятках — никого.
Она никогда не врёт, а я — не отступаю. Продолжаю путь обратно.

Я — хреновый драматург этого моралите. Мне нужно от тебя избавиться, любимая. Молчит река, протекающая под ногами, молчат чай и коньяк. Сторожка у железнодорожного моста — и та безмолвствует.
На ум приходит, что всё это несколько напоминает обряд Чёд, разве что без берцовой человеческой кости в роли музыкального инструмента. Значит, обязательно предстоит повторить путь по Тёмным территориям.

Но не думал, что это случится так скоро. Выехал в четверг днём — чтобы вернуться в те же места и всё-таки провести ночь на Гаженовой горе.

Днём я шагал по уже знакомой дороге, исподлобья поглядывая на редких встречных, которых было два. Третий посёлок, днём не менее пустынный, чем был ночью. Недолго постоял напротив двухэтажного барака, где встретил Бестию.
Каждый шаг — разрастающиеся внутри сознания сгустки злости, пульсирующие алые шарики противоположных полюсов. Если их хорошенько столкнуть, можно избавиться сразу от двух неприятностей. Если ускоритель черепной коробки, конечно, выдержит.

Поворот на Гаженову гору. По левую руку — болото. Именно из этой точки в прошлый раз я и двинул обратно. В ускоренном темпе. Наверху горы выбираю место, откуда видно подножье и болото. Плечи слегка онемели от рюкзака. Достаю вещи; предстоит соорудить место для ночлега: устроился под ёлкой, чуть пригнул ветки и получилась крыша. Подстелил соломки. Вроде бы берлога получилась сносной.

На ужин перловка с тушенкой и вездесущим соусом табаско.

Чем становится темнее, тем труднее сохранять спокойствие на этой горе. И без того разогнанное к ночи сознание порывается подать хозяину тревожные сигналы. В прошлый раз сюда дойти не смог, а теперь перехитрил сам себя — встречаю сумерки на вершине, силой удерживаясь от побега.
Кипячу воду для последнего чая перед сном. Прилежно и усидчиво вглядываюсь в неживое пламя горелки.

Голова разболелась порядочно — чувствую, как два вихря взращённой ярости бьются о перегородку, их разделяющую. Устраиваюсь поудобнее, прислонившись спиной к берёзе, ещё раз смотрю на город, лежащий на горизонте. Через минуту реальность сузится до макушки этой горы, берёзы и — поводья отпущены.
В темноте её волосы кажутся просто темными.
— Привет.
Повожу в ответ плечами.
— Ты мне нужен.
— Примерно так же, как человек комарам, — хихикнув, отвечаю.
Она встаёт, отряхивает куртку и проходит несколько раз вперед и назад. Она молчит, и я понимаю, что вокруг — абсолютная тишина.
— Ололо? Это больше, чем остальным.
— Вот ещё только с плодом своей фантазии я таких вещей не обсуждал…
Громкий смех.
— Прямо фантазия? Найденное среди прочих вариативностей и смоделированное. Это же лучше, чем та, другая, которой наплевать?
Она говорит, возмущенно приподняв брови.
— За каким чёртом спрашивать, заведомо зная ответ?
— За каким чёртом желать уничтожить возможный вариант будущего?
Чувствую прикосновение руки к щеке.
— Хватит!

Реальность возвращается со всеми её звуками, проступают над головой звезды, подмигивая из-за туч. Оказывается, прошло больше часа — уже половина десятого. Поднимаюсь с земли — немного продрог. Ещё чая? Пожалуй, нет. Искоса посматриваю в сторону болота у подножья.
Забираюсь в свое укрытие, в спальник. Плащом укрылся сверху.
Быстро засыпаю.
Меня не разбудили накрапывающий дождик, скрип деревьев и хлопанье крыльев пролетающих птиц. На меня просто свалилась еловая шишка — ладно, что не в лоб. Сознание вернулось мгновенно. На часах 11 вечера, вслушиваюсь в темноту и не нахожу ничего необычного. Начинает ещё сильнее болеть голова, постепенно появляется чувство, что кто-то сжимает виски и пальцы вбивает внутрь. А ещё — ясное понимание, что я здесь не один. Их — много. Растет паника, начинают новый цикл разбега шарики ярости. Визуализирую релаксирующие образы, и это абсолютно не помогает. Пожалуй, начинаю понимать что значит «первобытный страх», но вживую сталкиваюсь впервые.
Растет страх, пылает ярость. И — сталкиваются.

Что было дальше — не помню. Видимо собирал манатки, причем весьма быстро. А дальше, верно, побежал, и казалось мне при этом, что напрямую через бурелом, выдирающий из меня куски мяса.

Осознал себя на повороте к Третьему посёлку: выплёвывающим сердце и отхаркивающим легкие. Полежал на земле, пришёл в себя, достал и включил фонарик. Двинул по направлению к городу.
Такие дороги очень скучны, ни бельмеса не видно. На небе ни звёздочки, в голове — ни мыслинки, никаких эмоций. Шагай себе и шагай.
Присел перевести дух напротив деревни Землянки.
— Ты на меня сердишься? Не надо. Хочешь — и я уйду?
— Нет.
Она садится рядом и кладёт мне голову на плечо. Я смотрю на небо. Хочу сказать, что люблю ту, настоящую, но понимаю, что аудитория сводится уже только к одному слушателю — мне.
Похоже, примирился с реальностью.

Впереди ещё километры пути.

Метаморфозы

Не всё, что создано нами, останется в нашей власти: я избавился от Бестии, и она осталась одна в окрестностях Гаженовой горы.
Каждый раз, находясь на полпути к нави, на ломком абрисе сна я чувствовал её одиночество — тягучая, вызывающая дрожь тоска и шелестящий знакомый голос, зовущий назад. Отзвук эмоций другого существа, до того непереносимый, что невозможно спать.
Она звала.

Так прошла неделя: с минимумом сна, короткого и не приносящего покоя. В попытках теоретизирования, а точнее — рационализации происходящего. Потеря равновесия на краю крыши многоэтажки и комичные ужимки в его поисках.

Ночами, когда уже было невозможно конструктивно функционировать — я рассматривал картину Лихачёва «Асаба» («Великан»). В чуть напряженной кисти левой руки не чувствуется воли, только смирение. Пальцы, покорные безмолвию, и ладонь, готовая к броску вперед, — хватит!
«Хватит!» — и нет ответа, крик безрезультатен.

Я могу свободно говорить прообразу Бестии о том, что люблю её, такова пуэнта произошедшего. Уильям Оккам, беспокойно заелозивший глубоко под землей, всем своим видом напоминает о бритве: не следует множить сущее без необходимости. И он, сука, прав!

Дождливым осенним днём мы бредём с ней по окрестностям города. Промокшие — капает и хлюпает; только что вышли из леса.
Нет смысла смотреть исподтишка, обоим просто надо привыкнуть: ей — к факту и к прямому взгляду, люблю; мне — к новой версии дерева вариативностей, где не требуется большего.
И такой соблазн объяснить всё простыми чувствами запутавшегося, ограниченного в свободе человека. Запертому в комнате мерещатся за окном то пальмы, то северное сияние…

Но очень непросто рационализировать, имея на руках взаимоисключающие параграфы разных версий. Удружили Тим и Марина, явившиеся на место моего паломничества на день позже. Ночью Марине несколько раз не спалось, будило чувство чужого присутствия и нарастающая паника. Упёртые — они не уходили.
«Ей одиноко, она питается эмоциями»… Друзья, ну зачем вы там были? Для того ли, чтобы кружить окольными путями, чтобы вернуться в город, а потом спать с включенным светом, недоумевая как Ей удалось пересечь реку?
Мучающийся от того же потустороннего желания вернуться и разобраться Тим совершил личную глупость. И вернулся обессиленный и лишенный сна, сказал: «Она ещё там — но уже другая».

Мимолётное касание ладоней при расставании с той, у кого есть имя.