Петр Сергеич, а у вас молоко убежало! Вскрыло замки, убило охрану, проело стены, ведь то молоко— не вовсе молоко, а кислота, серная серная сернаааайааа!!! и даже не кислота, а сера— самая настоящая, крещеная адским пламенем и blessed from below тем самым, кто не имеет имени, и каждый слуга которого должен быть доказательством его отсутствия в противовес тем, кто суть доказательство славы Демиурга.
Хотя не надо об этом, все равно не откроют хрустальные двери, и даже на стук не ответит никто— все на обед ушли— так говорил Заратустра, хотя вовсе и не Заратустра он, а Мужик Такой УСАААААААТЫЙ, Федей зовут, он ещё лошадь какую-то по морде гладил, обнимал и плакал. Точнее не Федей, а Фридрихом, хотя в биографии Достоевского тоже присутствовал эпизод с лошадью, ЕМНИП.

Космонавт под номер 16854005995 стоял напротив зеркала, многозначительно молчал и чистил уши, разглядывали содержимое слуховых раковин, думало про игру DOOM и Ад на Земле. Но про Скавра не думал, не думайте. Все письма разорвал, все имена забыл, я весь перед тобой, я ничего не скрыл.
Не просто так чистил чистило чистили уши этот Космонавт, у которого мы даже имени не знаем, только номер. Он летел на свидание со своей единственной путеводной звездой. Имя её мы тоже не узнаем (формат заметки не позволяет) но это и не важно. Представляете, да? Любить звезду. Любить звезду. Любить звезду. Не просто так, а чисто и яросто, как не возможно любить конструкт из мяса и костей.

***Beginning dump of physical memory***

Холодный космос глазел на него своей чернотой. Он летел быстро, даже слишком быстро>> за превышение скорости здесь штрафы, а спонсоров все нет и нет. Он летел, и чувствовал, как в лицо ему дует ветер— самый настоящий, как на Земле. Он вспоминал тот прекрасный вечер, когда погода разогнала всех жителей города по домам, и они сидели вдвоем перед камином, слушали стук дождя по стеклу и вой ветра и целовались.

Сережа стоял под проливным дождем у подъезда дома без номеров по улице Советских Космонавтов. Дому уже много раз выписывали штраф, но Дон Педро любит Кончиту, ведь Дон— большая река, а птицы редко долетают до его середины, хотя это вроде было про Днепр.

Я наношу пену логически построений на свое обветренное лицо, я достаю бритву Оккама и начинаю плавно водить ею по шероховатостями колкостям, которые заново появляются каждую ночь. Этим жестом я снимаю с себя ростки старости, вливаю в вены новую кровь, разжигаю огонь в холодных глазах и приближаюсь к звезде— той самой, той самой, у неё сегодня свидание, но я не космноавт, даже не мечтал им стать в детстве— а оттуда, говорят, растут все проблемы. А волосы на лице растут из луковиц.

Чипполино, Чипполино, Чипполино— большая луковица, Буратино, Буратино, Буратино— голем, Чебурашка, Чебурашка, Чебурашка— шлюха, продавшаяся япошам, а они психи кругом, квадратом, кубом, бесконечной степенью, АААААА!!!

ќ–СЋ

Привет.
Прости, что я так долго не писал тебе, каюсь и посыпаю голову пеплом рукописей. Хотя, необходимо отметить, расскаывать мне ровным счетом нечего и даже некому, ведь тебя нет на самом деле, ты— лишь странные капризы моего мозга, создающего внутри себя образы и выдающего их мне, как продавец мороженного протягивает вожделенный комок затвердевшей смеси какому-то мальчугану в жаркий летний день.

А ешё в жаркий летний день хорошо ходить на пляж. Лежать на песке часами, болтать про всякую чушь, купаться иногда, неумело играть в волейбол, рассказывать анекдоты. Можно ещё пожарить сосиски, выпить чего-нибудь.

----~--~~~~--~~~~---~~~~=======

Странно, странно, странно, совсем скоро зима должна кончиться, но что же будет дальше? Что нас ждет там, за поворотом? Что ждет Космонавта с номером и без штрафа за гранью видимой вселенной? Что ждет Сережу, который сам кого-то ждет под проливным дождем? Что ждет Заратустру? Что ждет морпеха из дума? Что ждет Ницше и Достоевского? Что ждет Петра Сергеича, у которого убежало молоко?

Может ты знаешь?